| Сейчас: 19 мая 2012, суббота, 4:29:04 |  |
Вы — 2251523-й посетитель сайта | |||
| Обновлено: 15 марта 2002, пятница, 13:22:12 | и 3332-й — этой страницы | ||||
| Проекты | Литература | Музыка | Хроника | Форумы | Разное |
 | Сын Дракона |
|
Потому — что в течение всего существования и развития Вселенной произносится и производится ответствование, ответствование на этот короткий вопрос — «кто я?» И в каждый миг звучит лишь фрагмент его. Но из бесконечности Мгновений складывается Вечность, и все части сходятся и совмещаются, порождая один единый, цельный, всеобъемлющий Ответ... Дан из Имрона. «Статус»
|
| Часть первая. ЭАРОНД |
| Глава I. Начало |
|
Отец помнился мне плохо, в последний раз я видел его в детстве, когда не отметил еще и шестого дня рождения. Но запомнилась на всю жизнь его улыбка, как бы застенчивая и скромная, но вместе с тем уверенная. Не помню лица, время изгладило черты из памяти. Только смутно ощущается, что отец, хоть и выглядел молодым, но был гораздо старше. Я думал, он был влиятельным человеком, хотя на чем зижделась эта уверенность, не могу сказать. Отец редко приходил домой, но когда это случалось, у нас бывали праздники. Мать очень любила отца; мне никогда не доведется узнать, какие муки испытала она после его исчезновения. Мне в то время было шесть лет с небольшим. Помню, как постучался в дверь почтальон и вручил письмо. Письма к нам приходили часто, но это было какое-то особенное, ни до, ни после я не видел таких в этом мире. Оно было сплошь усеяно разноцветными штампами, а самый большой из них покрывал его во всю длину и на два пальца в ширину. Шрифт вообще было невозможно прочитать, он напоминал арабскую вязь. Основным же изображением являлся летящий дракон. И все это оттиснуто золотом. Мать прошла в гостиную, я за ней, предвкушая узнать, что пишет папа, — только от него могло прийти такое экзотическое послание. Но когда мать вскрыла письмо и начала его читать, как всегда — сперва про себя, она так страшно побледнела и застонала, что я испугался и выбежал из комнаты прочь. К тому времени, как я вернулся, мать уже справилась с собой и старалась вести себя как всегда. Но это у нее получалось несколько натянуто, словно чуть-чуть — и она разрыдается. Видимо, только мое присутствие сдерживало ее. Следующие два года все шло из рук вон плохо. Мать часто болела, и эти болезни до того изнурили и измучили ее, что от прекрасной жизнерадостной женщины почти ничего не осталось. Двадцать восемь дней месяца она проводила в больнице, и врачи делали все возможное, чтобы вернуть ее к нормальной жизни. Меня определили в детский дом, где из-за своего характера я быстро настроил против себя чуть ли не всех его обитателей. Дома меня научили говорить только то, что думаешь, и многим в новом окружении это не нравилось. Часто случались стычки, из которых я выходил довольно потрепанным. В конце концов пришлось научиться драться. Только с одним человеком я сначала общался более-менее свободно, а потом и вовсе подружился — его имя Джонни Левеллскорп. Быть может, нас сблизила не только общая комната и сходные характеры, но и редкие фамилии, не знаю, но факт — я, который никогда, волею обстоятельств, не имел друзей, в пансионе обрел первого настоящего. Джонни, в отличие от меня, был намного более общительным и находился в хороших отношениях со всеми в детдоме, и это сглаживало то впечатление от нашей парочки, которое производил я. Вероятно даже, не будь Джонни мне другом, жизнь в пансионе превратилась бы в ад, несмотря на хорошее отношение ко мне со стороны миссис Стивенс, хозяйки. Джонни был изобретательным озорником, и я охотно поддерживал его затеи, тем более что моего друга редко ругали. Его родители погибли в автокатастрофе когда ему было около четырех лет, и он совсем их не помнил, других родственников не было, поэтому пансион стал для него родным домом. Наверно, никто лучше, чем Джонни, не знал это большое старое здание, напоминающее скорее средневековый замок, чем постройку XVII века. Так, вообще-то, и было в свое время задумано. Казалось бы, здесь должны присутствовать грусть, меланхолия, скука и тоска — но нет, ничуть не бывало. Директор и хозяйка, миссис Стивенс, была очень жизнерадостной пожилой дамой, и делала все, чтобы воспитателям и детям здесь было хорошо. Она прекрасно понимала, как не хватает нам родительской ласки и заботы, и не жалела сил, пытаясь хоть каким-нибудь образом это скомпенсировать. |
|
Однажды мы с Джонни предприняли вылазку за пределы замка и волею судьбы попали в город. Сам не понимая, что делаю, я схватил друга за руку и потащил за собой по улице, пока, даже не заметив, не очутился перед пустующим домом. Мать была в больнице, горничная, которая за плату ухаживала за домом раз в день, уже прибралась и ушла. Зная это, я достал ключ из укромного местечка на крыльце и отпер дверь.
Только внутри я понял, что хочу сделать. В свои прошлые приезды, когда мы с матерью проводили вместе несколько дней, я улучал минутки и искал то злополучное письмо, что так резко изменило нашу жизнь. Но никогда не удавалось искать столь долго, чтобы найти его. И вот сейчас, стоя вместе с Джонни на пороге в полутемной прихожей, я решил попытаться еще раз. Уже несколько месяцев маме было настолько плохо, что я не видел ее и, соответственно, оставался в пансионе. Поэтому сейчас мой родной дом показался мне незнакомым, настолько время стерло из памяти подробности. Но постепенно я вспоминал расположение комнат и местонахождение громоздких предметов мебели. Обойдя с Джонни все комнаты, я принялся за поиски. Практически, я уже до этого дня, в предыдущие приезды, заглянул во все возможные места и сейчас только мельком просмотрел их снова. Если письмо вообще было в доме, то оно могло находиться только в секретере в библиотеке. Там оно и лежало — на пустой запыленной полке. Я схватил конверт с жадностью, и мы с Джонни не дыша уставились на штемпели. Позже мой друг говорил, что никогда ни на каком письме не видел подобной «драконьей» печати, хотя за свои четыре сознательных года в пансионе повидал немало писем, помогая время от времени сельскому почтальону. Дракон был не просто летящим, а изящно изогнувшимся, словно собрался развернуться. Искусство создателя этого рисунка было так велико, что производилось впечатление, будто дракон живой и действительно летит, а из громадной пасти вырывается длинный язык пламени. Воображение так и рисовало рядом благородного рыцаря на коне с копьем и мечом и в доспехах, собирающегося сразиться с чудовищем за честь благородной дамы. Шрифт, теперь я видел, действительно напоминал арабский, но им не являлся, был сложнее и запутанней, и я даже подумал, что на Земле вообще не существует такого, настолько чуждым нам он казался. В то же время я чувствовал странную близость к этим рунам и золотому чудовищу, хотя не мог объяснить, почему. Впрочем, это было чисто интуитивное впечатление. Минут пять мы рассматривали штамп, поддаваясь магическому очарованию изображения и различая все более мелкие подробности. Дракон с каждой минутой казался реальнее. Потом я перевернул конверт и открыл его. Внутри ничего не было! Я стоял словно пораженный громом. Как же! Почти добрался до тайны, до письма, проклятого письма, словно бросившего зловещую тень на нашу жизнь... И не нашел его. Я не заплакал и не стал ругаться, но было очень досадно за эту неудачу. Я принимал все события близко к сердцу и часто очень переживал из-за какой-нибудь мелочи. Хотя только Джонни знал о таких минутах. А ругаться, чтобы облегчить душу, я еще не научился, ведь в нашей семье не поощряли никакую брань, а сверстники в колледже не сумели на меня повлиять. И я только некоторое время молча стоял, опустив руки, и не знал что делать. Тогда мой взгляд упал туда, где раньше лежало письмо. Я увидел там небольшое кольцо из какого-то тусклого металла, совершенно невзрачное на вид. Я рассеянно взял его и надел на средний палец — оно пришлось как раз впору. Затем снял и машинально положил в карман. Не знаю, что я чувствовал, быть может, хотел, чтобы была хотя бы еще одна ниточка, связывающая меня с домом. Я просто взял это кольцо с собой, не подозревая, не предполагая даже о том, какие события это действие повлечет за собой через несколько десятков лет. Затем я перебрал некоторые найденные бумаги, надеясь все-таки отыскать письмо, но — безуспешно. И в самом деле, глупо было ожидать, что мать оставит письмо, которое так резко изменило нашу жизнь, дома. Быть может, она его выкинула, но скорее всего — взяла с собой. Спустя какое-то время мы вернулись в пансион. |
|
На следующий день хозяйка вызвала меня. Я решил, что она каким-то образом узнала о нашей с Джонни вылазке, и боялся к ней идти. Но пришлось. В просторном кабинете полная фигура миссис Стивенс являлась как раз той деталью, которая привносит уют в такие большие старомодные помещения... На стенах висели портреты представителей некоего старинного английского дворянского рода, давно уже обратившихся в прах в семейном склепе. Все запечатленные на холстах люди были красивы, некоторые — очень красивы, и это было удивительно, ибо я видел в своей короткой жизни уже довольно много уродливости. Быть может, художник специально изменил некоторые черты лица, но все же чувствовалось, что люди и в самом деле были такими.
Миссис Стивенс была последней наследницей этого рода, и весь замок и пансион принадлежали ей. Старая дама сидела в кресле и смотрела в окно, и когда я вошел, повернула голову. — Эдвард Ваймисор, — сказала она скорее утвердительно, нежели вопросительно, немного помолчав. — Да, мэм. Женщина наклонила голову, глядя мне в глаза, словно имея что-то сказать, но не решаясь этого сделать. Я вроде бы должен был, по всем правилам, опустить голову и взгляд в раскаянии, коль скоро предполагал, что меня будут наказывать за вчерашний проступок. Однако, к собственному удивлению. я выдержал ее взор и пытался прочесть по лицу, что она хочет мне сказать. Знаю, несколько нелепо писать о том, что в восьмилетнем возрасте меня одолевали такие мысли, однако все было именно так. Умственно, да и физически тоже, я развивался быстрее ровесников, и выглядел не младше Джонни, которому, кстати, было тогда девять с половиной, и физически он был одним из самых выдающихся учеников пансиона. Миссис Стивенс отвела взгляд, думаю, скорее по той причине, которую собиралась мне сообщить. — Эдди, твоя мама, миссис Ваймисор... — она замолчала в нерешительности. — Мэм? — Покинула этот мир... Умерла. Что я могу сказать? Моя реакция была довольно странной. Вообще, я думаю, что каждый человек реагирует на сообщения, подобные этому, по-своему. Я стоял и тупо молчал, сначала не понимая, а затем ничего не воспринимая, не слыша слов утешения и ободрения, которые говорила мне миссис Стивенс. Кажется, говорила... Смутно помню, как она позвала двух старших учеников, и те отвели меня в комнату, а я не сопротивлялся и шел словно во сне. И в спальне я еще несколько часов, как мне потом сказали, лежал без движения и малейшей реакции на попытки Джонни и других людей, которых он позвал, привести меня в чувство. А потом мир словно раскололся, и меня сотрясло в рыданиях. Я бился на кровати словно в припадке, и те же люди, что пытались меня взбодрить, теперь мечтали успокоить. Но им это не удавалось. Как рассказывал Джонни, я метался словно раненый зверь, отбивался от тех, кто меня удерживал, даже кусался... Не давал никак вколоть себе успокоительное. А потом все прошло. Или почти все. Я утих, и только плакал, уткнувшись в подушку. Что для меня значила мать? Да практически все! С тех пор, как меня определили в пансион, я страстно мечтал о каждом дне, когда снова вернусь в дом, и меня встретит на пороге мама. Сначала эти дни бывали раз-два в месяц, потом все реже, но я знал, что они будут, и жил только в ожидании их. Тогда я на время забывал все невзгоды и возвращался в то счастливое прошлое, когда мама не болела. Дни же эти, столь долгожданные, очень быстро проходили, и я негодовал на время, медленно тянувшееся в пансионе и мгновенно пролетавшее тогда, когда должно было остановиться совсем. Таким образом, смысл жизни представлялся мне в те годы лишь ожиданием встречи, остальное же было неважно. Я неплохо, даже хорошо учился, но это исходило скорее не из усидчивости, а из врожденных способностей. Во время учебы я всей душой рвался к матери и каждый день ожидал, что за мной приедут. Всегда, когда маме становилось лучше, нам разрешали видеться; хотя это и случалось, как уже сказано, не чаще раза в месяц. Теперь же я остался один. Родных более у меня не было, так что мы с Джонни стали похожи еще и в этом отношении. Но он даже не помнил своих родителей, а в моей памяти запечатлелась малейшая черточка лица матери, причем не бледной и исхудавшей, а веселой и жизнерадостной, такой, какой она была до получения того злосчастного письма... Я невыразимо четко ощутил свое одиночество. Быть может, именно оно и осмысливалось в те часы недвижимости. Где витала моя душа — загадка для меня самого. После я долго пытался вспомнить, о чем думал тогда — и не смог. То, что я психически неуравновешен, уже говорилось. И, наверно, поэтому такова была реакция на смерть матери — единственного родного существа, которое у меня оставалось. Я ощутил одиночество и беспомощность. Бессмысленность своего существования. Знал, что больше не увижу ее, но никак не мог принять этого знания. Пытался отринуть его прочь, тщетно надеясь на возвращение счастливых дней. Весь вечер и всю ночь я не мог успокоиться — и рыдал, рыдал. Удивительно, откуда брались слезы. Утром Джонни как-то странно посмотрел на меня и выбежал из комнаты. Я еще не успел осознать этого факта, когда в комнату вошла миссис Стивенс и потрясенно уставилась на меня, словно перед ней было привидение. Она стала трясти меня за плечи, словно пытаясь удостовериться в моей материальности. Потом велела принести зеркало. Я не сразу понял, кто передо мной. Сначала затуманенный разум не соображал, затем не узнал самого себя. Воистину, если человек и может измениться за ночь, сильнее у него бы не получилось. На меня глядело действительно призрачное существо. Ужасная ночь вытянула все соки из накануне цветущего и здорового организма. Лицо было не лицом, а черепом, обтянутым кожей, в глубоко запавших, странно красных глазах которого была невыразимая тоска. Поняв, что случилось, и снова вспомнив страшную весть, я опять тихо заплакал. Не помню точно, что было дальше. Кажется, меня кормили насильно, и только этим поддерживали жизнь, ибо большую часть бодрствования я проводил в каком-то оцепенении, ничего не замечая. Миссис Стивенс не позволила забрать меня в больницу, но стала всерьез беспокоиться о моем рассудке и жизни. Даже ее искусство врача — она была доктором медицинских наук — не помогало. К счастью, через неделю я стал оживать. Глубокое горе уже начало оставлять меня. Но когда меня пригласили на похороны матери, по неизвестной мне причине отложенные на две недели, я отказался. Не мог заставить себя увидеть ее мертвое лицо. Мама всегда останется в памяти веселой и жизнерадостной, и это, по-моему, лучшая дань, чем присутствие на похоронах, которое могло и меня свести в могилу вообще. Тем не менее еще пару месяцев состояние мое было ужасным. Первые четыре недели после похорон вернули относительную жизнеспособность тела, но дух был еще на грани помешательства. Во втором месяце я три раза пытался покончить с собой, и остался жив лишь потому, что после первой неудачной попытки миссис Стивенс поручила Джонни ни на минуту не оставлять меня одного. Дважды он не мог остаться рядом. И оба раза я хотел уйти из жизни. Но меня спасали. В конце концов миссис Стивенс вызвала меня к себе и строго поговорила, разъяснив, что три раза мое существование было на волоске от небытия, и три раза меня возвращали к жизни люди, в общем-то не имеющие обязанности этого делать, ибо кроме миссис Стивенс в пансионе не было врачей. И поэтому жизнь моя теперь не принадлежит мне уже полностью, а лишь частично. После разговора она освободила Джонни от поручения, в уверенности, что попытки суицида не повторятся более. И оказалась права. Несколько раз я порывался к этому, но меня удерживал именно тот момент, который миссис Стивенс объяснила — я не принадлежу себе полностью. Быть может, причина несколько наивна, но тем не менее это так. |
|
Постепенно я выздоравливал. Но настолько ослабел, что, до какой степени раньше выглядел старше своих ровесников, настолько же сейчас выглядел младше их. Джонни рядом казался теперь чуть ли не старшим братом, но дружба наша не иссякла, а наоборот, разгорелась еще сильней. Теперь, когда у меня никого больше не было, я бессознательно тянулся к нему. Джонни это чувствовал и помогал мне вернуться к жизни. Кроме того, он тоже нуждался во мне.
Несколько лет я все равно жил как во сне. За эти годы случилось лишь одно примечательное событие, на которое никто, даже я сам, не обратил внимания. Как-то раз я после спортивной игры делал уроки. Пить хотелось невыносимо, а кухня в этот час не работала, водонапорная станция сломалась, и воды не было нигде, где можно было бы ее найти. Я сидел и работал, а мысли кружились вокруг стакана с хорошим лимонадом. Случайно повернув голову, я вдруг увидел на своей тумбочке именно такой стакан, вдобавок холодный. Тут же опустошив его, я мысленно горячо поблагодарил Джонни, решив, что он знал, в каком состоянии я вернусь, и оставил мне пить. Позже я поблагодарил его прямо, но он с удивлением категорически отказался от этого. Тогда я решил, что лимонад принес кто-то другой, и забыл об этом. Сейчас я оглядываюсь назад и понимаю, что этот эпизод был первым признаком моего пробуждающегося могущества. Ведь когда я хотел пить, то почти ощущал во рту вкус напитка. А когда действительно выпил, то он оказался точь-в-точь такой, что я ощущал. До шестнадцати лет я так и не смог избавиться от тоски по матери. Временами наступали такие моменты, что я ненавидел мир, который оставил меня сиротой. Тогда я был наиболее близок к самоубийству. Пожалуй, только память о разговоре с миссис Стивенс спасала меня. Я с отличием окончил колледж, но опять же, повторяю, не из-за усидчивости, а исключительно по причине врожденных способностей к любым, как выяснилось позже, наукам. Один раз я даже перескочил через класс, так как одно время все-таки, пытаясь забыть о потере, усиленно штудировал учебники, и очутился в одном классе с Джонни. Но это было единственный раз. К тому времени я уже почти наверстал тот вид, что утратил после ужасной ночи, и вскоре совсем догнал Джонни, хотя крупных мускулов нарастить не сумел. Но среди ребят, бывших старше меня на год, снова выглядел старше них. Характер мой, заставлявший всегда говорить то, что думаю, черты этой не утратил, однако с годами я научился облекать мысли в более мягкие слова, не оскорблявшие собеседника. Да и вообще, я стал сдержаннее и спокойнее, чему, вероятно, способствовало стремление избавиться от болезни психики, которой я еще страдал. Бывало, ночью внезапно накатывала такая тоска, что я плакал, зарывшись в одеяло. Утром, однако, следов этого на лице не оставалось, и никто ни о чем не догадывался. Джонни обо всем знал, но никогда никому не рассказывал. После окончания колледжа нас с Джонни, как самых перспективных выпускников, направили поступать в университет. Между делом выяснилось, что я являюсь обладателем солидного капитала, которым, впрочем, до достижения совершеннолетия распоряжаться не могу. Капитал составлял несколько сотен тысяч долларов долларов; это счет в банке до смерти моей матери плюс проценты, плюс плата за квартиры в доме, который вот уже семь лет сдавался внаем. Опекуном была миссис Стивенс, она довольно умело распорядилась деньгами и увеличила мое состояние. Когда же мы сдали экзамены и поступили на первый курс университета, она купила нам уютный дом в пригороде и каждому по автомобилю. Университетская жизнь текла для меня размеренно и однообразно. Говорят, что студенческие годы — самая лучшая пора, в это время, мол, жизнь наиболее ярка и плодотворна. Быть может, для других это и верно, но не для меня. Никакие кружки, общества, ложи, секции и прочее меня не трогали и не привлекали, лишь одно время я посещал фехтование и добился некоторых успехов на практике, но так и не смог овладеть терминами. Остальное время страстно поглощал книги и даже пытался сочинять, но потом бросил. Джонни, наоборот, с головой погрузился в развлечения, и это отнюдь не мешало ему учиться. Каждый раз, возвращаясь с какого-нибудь вечера, он красочно описывал все и склонял меня к тому, чтобы пойти с ним на следующий. Но я качал головой и отказывался. Он не настаивал. В конце концов мы с отличием закончили университет, получили предложение остаться в нем и продолжить научную работу, и пообещали подумать об этом. |
|
Тот день радости, когда мы, смеясь и болтая, возвращались домой пешком (автомобили в тот раз оставили в гараже), имея в карманах дипломы об окончании университета, стал для меня днем второго страшного потрясения. По пути я решил забежать в магазинчик и, попросив Джонни подождать, направился в него. Когда я был уже на пороге, сзади внезапно раздался страшный глухой стук, затем грохот и звон стекла. Затем пронзительный женский крик. Прибежав на место происшествия, я увидел то, от чего в глазах потемнело, а в душу вернулось состояние пятнадцатилетней давности. Водитель автомобиля не справился с управлением и на скорости ударил в Джонни. Быть может, мой друг был бы еще жив, хотя и покалечен, но автомобиль не отбросил его, а понес на капоте и врезался в другой магазинчик, наполовину в стену и витрину. Джонни, раскинув руки, лежал на капоте, а в груди, пронзив насквозь сердце, торчал большой осколок стекла витрины. Когда я прибежал, мой друг был уже мертв.
Когда Джонни увезли, я в оцепенении вернулся домой. Плакать больше не мог, хотя наверное стало бы легче. Но слезы кончились еще за пять лет до этого дня. Иногда говорят: выплакал все слезы. Не знаю, быть может, такие мысли недостойны мужчины, тем более моего возраста, но я страстно желал разрыдаться. И — не мог. Я нашел утешение в алкоголе. Каждый день распивочные заведения обогащались от меня на несколько сот долларов. Утро начиналось со спиртного, день продолжался, и вечер заканчивался им. Я не трезвел целыми неделями. Обстоятельства сложились так, что я снова оказался близок, очень близок к помешательству. И без того психически неуравновешенного с шестилетнего возраста, меня бросила в омут смерть друга. Доходило до того, что в приступах безумия я начинал ненавидеть и проклинать Джонни за то, что он умер. Это глупо, но я обвинял его во всех несчастьях моих, вплоть до смерти матери. А потом, словно опомнившись, с ужасом осознавал только что произнесенные слова. Я остался жив и в здравом (или почти здравом) рассудке лишь потому, что организм был отличным от организмов других людей. Обычный человек не выдержал бы на моем месте. Тогда я этого, правда, еще не знал. В конце концов выделенные мне деньги в банке кончились, и я стал брать в кредит. Когда исчерпал и эту возможность, то оказался на краю города, недалеко от городской свалки, в своей машине — дом продали за неуплату долгов — без денег, цели и смысла существования. Так завершился первый период моей жизни. |
|
Начато в 1994 году.
|
| |||
|
|||